kryuk
То, что я потеряла свой MP3-плеер, я понимаю в тот момент, когда мы вдвоем с Антоном. Он молча придерживает мою сумку коленом, пока я роюсь в ней в поисках пропащего. Мы идем во второй корпус политеха, чтобы все там осмотреть и убедиться, что плеер канул в лету. Он помогает, как и обычно, как и на парах, как и в общественном транспорте, как и в столовой. Наверно, ощущение того, что он со мной рядом, так и не дает мне расстроиться из-за потери. Да, так вот романтично-ванильно. Мы идем своим обычным путем, но не только разговариваем, но и поем. Он решает быть моим плеером и поет ненавистных ему, но так любимых мной Зверей, путая слова и не обращая внимания на остальных людей на улице. Он берет меня за руку, моя сумка ему в какой-то момент мешает и он хватает ее с наших рук и несет в своей свободной. А я опять ощущаю чувство нарастающего счастья. Он поет Сказочную тайгу Агаты, что-то у Высоцкого, на чей голос мне кажется похож его собственный.

На паре преподавательница говорит, что муж жене, как и жена мужу, дается во спасение. Я вижу в этот момент его лицо, смотрящее на нее и его спину, мужественную широкую спину.

В 11 вечера, в день праздника и гуляний города, насмотревшись на пьяных людей и больных футбольных фанатов, я стою у ЦУМа и жду его, напуганная и испачканная. В темноте, среди толп алкашей и тонн мусора на улицах, он идет по тротуару очень высокий и трезвый, единственный таковой на этом празднике жизни. Мне становится с п о к о й н о от появления этой трезвости. В разгаре разговора он спрашивает:
- Кто это был, бомж или хач?
- Фанат.
- Твой?
Пытается найти для меня место, где я могу переночевать, накупает мне еды, несет ее до квартиры, где я ночую. И держится все время обособленно, а я извиняюсь, унижаюсь за то, что позвонила ему, объясняю, что я испугалась. На следующий день - полное игнорирование. А ведь ночью я засыпала в полнейшем счастье.

В день, когда я хочу ему признаться, мы сидим на остановке, плечом к плечу. Я сижу прямо, он - ссутулившись и положив между колен скрепленные в замок руки. Он сидит с сильно напряженной спиной. Оба смотрим вперед. Он кусает губу, медленно, нехотя, поворачивает голову вправо и чуть вверх, смотрит на меня через полуопущенные веки. Я поворачиваю голову на него, смотрю на эту тяжесть и усталость во взгляде, чувствуя, как накипает во мне бездумие и полная концентрация на нем. Я напрягаю брови, свожу их к переносице, я как скулящая собака. Отворачиваю голову влево, прижимаю подбородок к плечу и смотрю на все, что находится выше его спины. Здания, людей, тротуар, траву, небо, крыши, окна, перила остановки, и тут появляется мысль. Он смотрит на меня. Я прошу его уйти отсюда, потому что тут люди. Он с раздражением и злостью встает, и идет, хромая, к пешеходному переходу.

Вот его я люблю. И мне не больна мысль о том, что он отказался от меня или и вовсе никогда не чувствовал даже симпатии.
Он как счастье за стеклом.
Хоть бы я больше никогда не была причиной его злости.